Александр Пушкин
СТИХИ И О СТИХАХ    
Стихотворения 1809 г.
«Je chante ce combat, que Toly remporta...»
Стихотворения 1811 г.
«Dis moi, pourquoi l'Escamoteur...»
Стихотворения 1813 г.
К Наталье
Монах
Несчастие Клита
Стихотворения 1814 г.
Mon Portrait
Stances
Блаженство
К Батюшкову
К другу стихотворцу
К Н.Г. Ломоносову
К Наташе
К сестре
Козак
Кольна
Красавице, которая нюхала табак
Лаиса Венере, посвящая ей свое зеркало
Леда. (Кантата)
Мой портрет
«Мы недавно от печали...»
На Рыбушкина
Опытность
Осгар
Пирующие студенты
Рассудок и любовь
Романс
Эвлега
Эпиграмма. (Подражание французскому)
Стихотворения 1815 г.
Батюшкову
Вода и вино
Воспоминание. (К Пущину)
Городок
Измены
«Итак я счастлив был...»
К бар. М.А. Дельвиг
К Галичу
К живописцу
К Лицинию. (С латинского)
К молодой актрисе
К ней (Эльвина, милый друг, приди, подай мне руку...)
К Пущину. (4 мая)
Мечтатель
Мое завещание. Друзьям
Моему Аристарху
Моя эпитафия
На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году
Наполеон на Эльбе (1815)
Послание к Галичу
Послание к Юдину
Роза
Слеза
Сраженный рыцарь
Тень Фон-Визина
«Угрюмых тройка есть певцов...»
Стихотворения 1816 г.
«Блажен, кто в шуме городском...» (Из письма к кн. П. А. Вяземскому)
«Боже! царя храни!..»
Друзьям (Богами вам еще даны...)
Дяде, назвавшему сочинителя братом
Желание
Заздравный кубок
«Заутра с свечкой грошевою...»
Истина
К Жуковскому
К Маше
К Морфею
К сну
К Шишкову
Кж. В.М. Волконской
Куплеты. На слова «Никак нельзя - ну так и быть»
Куплеты. На слова «С позволения сказать»
«Любовь одна — веселье жизни хладной...»
Месяц
Наездники
Наслажденье
Ноэль на лейб-гусарский полк. (Отрывки)
Окно
Осеннее утро
Певец
Послание Лиде
Принцу Оранскому
Пробуждение
Разлука
Слово милой
Сон. (Отрывок)
Усы. Философическая ода
«Христос воскрес, питомец Феба!..» (Из письма к В.Л. Пущину)
Экспромт на Агареву
Элегия (Счастлив, кто...)
Элегия (Я видел смерть...)
Элегия (Я думал, что любовь...)
Стихотворения 1817 г.
Couplets
Безверие
«Больны вы, дядюшка? Нет мочи...»
В альбом
В альбом Илличевскому
В альбом Пущину
Вишня
Вольность
«Вот Виля - он любовью дышет...»
Гараль и Гальвина
«Гауншильд и Энгельгард...»
Двум Александрам Павловичам
Делия
«Есть в России город Луга...»
Завещание Кюхельбекера
«И останешься с вопросом...»
Исповедь бедного стихотворца
К Делии
К Дельвигу
К Каверину
К молодой вдове
К ней (В печальной праздности...)
К Огаревой
К письму
К портрету Каверина
К...(Не спрашивай...)
Кн.Голицыной, посылая ей оду «Вольность»
Князю А.М. Горчакову
«Краев чужих неопытный любитель...»
Кривцову (Не пугай нас...)
Кюхельбекеру
На Баболовский дворец
На гр. А.К. Разумовского
На Пучкову
Надпись к беседке
Надпись на стене больницы
«Не спрашивай, за чем унылой думой...»
«Не угрожай ленивцу молодому...»
Она
«Орлов с Истоминой в постеле...»
«От всенощной вечор идя домой...»
Письмо к Лиде
Погреб
«Пожарский, Минин, Гермоген...»
Послание В.Л. Пушкину
«Простите, верные дубравы!..»
Сновидение
Сравнение
Стансы. (Из Вольтера)
Старик. (Из Марота)
Твой и мой
Товарищам
«Тошней идиллии и холодней чем ода...»
Тургеневу
Фавн и пастушка. Картины
Элегия. (Опять я ваш...)
Эпиграмма на смерть стихотворца
Эпиграмма. (На Карамзина)
«Я сам в себе уверен...»
Стихотворения 1818 г.
Выздоровление
«Дубравы, где в тиши свободы...»
Жуковскому
«И я слыхал, что Божий свет...»
К Н. Я. Плюсковой (На лире скромной...)
К портрету Жуковского
К Чаадаеву
К...(Счастлив, кто близ тебя...)
«Как сладостно!.. но, боги, как опасно...»
«Когда сожмешь ты снова руку...»
Мечтателю
«Могущий бог садов — паду перед тобой...»
На Каченовского
Прелестнице
Сказки: Noel
Торжество Вакха
Стихотворения 1819 г.
27 мая 1819
N.N. (В.В. Энгельгердту)
«Tien et mien, - dit Lafontaine...»
Веселый пир
Возрождение
«Всё призрак, суета...»
Всеволжскому
Деревня
Домовому
Дорида
Записка к Жуковскому
К Щербинину
«Лаиса, я люблю твой смелый, [вольный] взор...»
Мансурову
На Колосову
На Стурдзу. (Вкруг я Стурдзы хожу...)
На Стурдзу. (Холоп венчанного солдата...)
«Напрасно, милый друг, я мыслил утаить...»
«Недавно тихим вечерком...»
Недокончанная картина
«Нет, нет, напрасны ваши пени...»
О. Массон
Орлову
Платоническая любовь
«Позволь душе моей открыться пред тобою...»
Послание к кн. Горчакову
Русалка
Стансы Толстому
Уединение
Элегия (Воспоминаньем упоенный...)
Юрьеву (Здорово, Юрьев имянинник!..)
Стихотворения 1820 г.
«Аптеку позабудь ты для венков лавровых...»
Бакуниной
В альбом Сосницкой
Добрый совет
Добрый человек
Дориде
Дочери Карагеоргия
Именины
История стихотворца
К ... (Зачем безвремянную скуку...)
К А. Б...
К портрету Вяземского
К портрету Дельвига
К портрету Чедаева
«Как брань тебе не надоела?..»
«Когда б писать ты начал с дуру...»
Лиле
Мадригал М....ой
«Мне бой знаком - люблю я звук мечей...»
«Мне вас не жаль, года весны моей...»
На Аракчеева
На кн. А.Н. Голицына
Нереида
Нимфедоре Семеновой
«Погасло дневное светило...»
«Редеет облаков летучая гряда...»
Ты и я
«Увы! за чем она блистает...»
Черная шаль
Эпиграмма. (На гр. Ф.И. Толстого)
«Я видел Азии бесплодные пределы...»
Стихотворения 1821 г.
«A son amant Egle sans resistance...»
«J'al possede maitresse honnete...»
Алексееву
«В твою светлицу, друг мой нежный...»
В.Л. Давыдову
Война
«Вот Муза, резвая болтунья...»
«Всё так же ль осеняют своды...»
Вяземскому
Генералу Пущину
«Гречанка верная! не плачь...»
Гроб юноши
Движение
Дева
Денису Давыдову
Десятая заповедь
Дионея
Дружба
«Если с нежной красотой...»
Земля и море
Из письма к Гнедичу
К моей чернильнице
К Овидию
«К.(нязь) Г- со мною [не знаком]...»
Катенину
Кинжал
Кокетке
Красавица перед зеркалом
«Кто видел край, где роскошью природы...»
«Мой друг, забыты мной следы минувших лет...»
Муза (В младенчестве моем...)
Н.Н. при посылке ей «Невского альманаха»
«Наперсница моих сердечных дум...»
Наполеон
«Недавно бедный музульман...»
«О вы, которые любили...»
«Примите новую тетрадь...»
Приятелю
«Раззевавшись от обедни...»
Сафо
Совет
Соловей и кукушка
«Тадарашка в вас влюблен...»
«Умолкну скоро я!...»
«Хоть впрочем он поэт изрядный...»
Христос воскрес
«Цветы последние милей...»
Чедаеву
«Эллеферия, пред тобой...»
Эпиграмма. (Лечись - иль быть тебе Панглосом...)
Эпиграмма. (На А.А. Давыдову)
Юрьеву (Любимец ветреных Лаис...)
«Я не люблю твоей Корины...»
Стихотворения 1822 г.
Адели (Играй, Адель...)
Баратынскому. (Я жду обещанной тетради...)
Баратынскому. Из Бессарабии
В.Ф. Раевскому
В.Ф. Раевскому. (Ты прав, мой друг - напрасно я презрел...)
Гречанке
Друзьям (Вчера был день разлуки шумной...)
Из письма к Я.Н. Толстому
«Иной имел мою Аглаю...»
Иностранке
«Люблю ваш сумрак неизвестный...»
«Мой друг, уже три дня...»
На А.А. Давыдову
На Ланова
«На тихих берегах Москвы...»
«Накажи, святой угодник...»
«Наперсница волшебной старины...»
«Недавно я в часы свободы...»
«Один, один остался я...»
Песнь о вещем Олеге
Послание цензору
Таврида
«У Кларисы денег мало...»
Узник
Ф.Н. Глинке
«Чугун кагульский, ты священ...»
Стихотворения 1823 г.
«Бывало в сладком ослепленье...»
«Вечерня отошла давно...»
«Внемли, о Гелиос, серебряным луком звенящий...»
Демон
Жалоба
«Завидую тебе, питомец моря смелый...»
Из письма к В.П. Горчакову
Из письма к Вигелю
Исповедь
«Как наше сердце своенравно!...»
Кн. М.А. Голицыной
«Кто, волны, вас остановил...»
Л. Пушкину
М.Е. Эйхфельдт
«Мое беспечное незнанье...»
«Надеждой сладостной младенчески дыша...»
Ночь
«Придет ужасный час...»
«Простишь ли мне ревнивые мечты...»
Птичка
«Свободы сеятель пустынный...»
«Сегодня я по утру дома...»
Телега жизни
Царское село
Чиновник и поэт
Стихотворения 1824 г.
Виноград
К морю
«Ночной зефир струит эфир...»
Прозерпина
Фонтану Бахчисарайского дворца
Стихотворения 1825 г.
19 октября 1825
Буря
«В крови горит огонь желанья...»
Вакхическая песня
«Всё в жертву памяти твоей...»
«Если жизнь тебя обманет...»
Зимний вечер
Сожженное письмо
«Храни меня, мой талисман...»
«Я помню чудное мгновенье...»
Стихотворения 1826 г.
Агасфер
«Будь подобен полной чаше...»
«В еврейской хижине лампада...»
Зимняя дорога
И.И. Пущину
Из письма к Алексееву
Из письма к Великопольскому (С тобой мне...)
Из письма к Соболевскому
К Баратынскому
К Вяземскому
К Е.Н. Вульф
К Языкову (Языков, кто тебе внушил...)
К. А. Тимашевой
К..(Ты богоматерь, нет сомненья...)
«Как счастлив я, когда могу покинуть...»
«Кристалл, поэтом обновленный...»
Мордвинову
Нравоучительные четверостишия
Няне
Ответ Ф.Т. (Нет, не черкешенка она...)
Песни о Стеньке Разине
«Под небом голубым страны своей родной...»
Признание
Пророк
Стансы (В надежде славы...)
«Твои догадки - сущий вздор...»
Стихотворения 1827 г.
19 октября 1827
Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной
Ангел
Арион
Баратынскому (О ты, который...)
«Блажен в златом кругу вельмож...»
«Близ мест, где царствует Венеция златая...»
В альбом Павлу Вяземскому
«В роще карийской, любезной ловцам...»
«В степи мирской, печальной и безбрежной...»
«Весна, весна, пора любви...»
«Во глубине сибирских руд...»
«Всем красны боярские конюшни...»
Ек. H. Ушаковой (Когда, бывало, в старину...)
Ек. Н. Ушаковой (В отдалении от вас...)
«Есть роза дивная: она...»
Золото и булат
Из Alfieri
«Какая ночь! Мороз трескучий...»
Кипренскому
Княгине З. А. Волконской
Княжне С. А. Урусовой
«Не знаю где, но не у нас...»
Послание Дельвигу
Поэт
Рефутация г-на Беранжера
Русскому геснеру
«Сводня грустно за столом...»
Соловей и роза
Талисман
Эпиграмма (Лук звенит, стрела трепещет...)
Эпиграмма на Шаликова
«Я знаю край: там на брега...»
Стихотворения 1828 г.
To Dawe, Esqr
Анчар
В.С. Филимонову при получении его поэмы
«Город пышный, город бедный...»
«Дар напрасный, дар случайный...»
Друзьям (Нет, я не льстец...)
Ее глаза
«Еще дуют холодные ветры...»
И.В.Сленину
К Языкову (К тебе сбирался...)
«Кобылица молодая...»
«Кто знает край, где небо блещет...»
«Не пой, красавица, при мне...»
Портрет
Послание к Великопольскому
«Сто лет минуло, как тевтон...»
Ты и вы
Цветок
Эпитафия младенцу кн. Н.С.Волконскому
Стихотворения 1829 г.
2 ноября
«Брожу ли я вдоль улиц шумных...»
«Был и я среди донцов...»
Воспоминание в Царском Селе
«Восстань, о Греция, восстань...»
Делибаш
Дон
Дорожные жалобы
Е.Н.Ушаковой (Вы избалованы природой...)
Е.П. Полторацкой
«Еще одной высокой, важной песни...»
«Жил на свете рыцарь бедный...»
«Зачем, Елена, так пугливо...»
Зимнее утро
«Зорю бьют... из рук моих...»
«И вот ущелье мрачных скал...»
К бюсту завоевателя
Кавказ
«Как сатирой безымянной...»
Калмычке
«Когда Потемкину в потемках...»
«Когда твои младые лета...»
«Критон, роскошный гражданин...»
Литературное известие
Медок
«Меж горных стен несется Терек...»
Монастырь на Казбеке
На Великопольского
На картинки к Евгению Онегину
На Надеждина (В журнал...)
На Надеждина (Надеясь на мое презренье...)
«На холмах Грузии лежит ночная мгла...»
«О сколько нам открытий чудных...»
Обвал
Олегов щит
«Опять увенчаны мы славой...»
«Подъезжая под Ижоры...»
«Поедем, я готов; куда бы вы, друзья...»
При посылке бронзового Сфинкса
Приметы
Сапожник
Собрание насекомых
«Страшно и скучно...»
«Стрекотунья белобока...»
«Счастлив ты в прелестных дурах...»
Фазиль-хану
Эпиграмма (Журналами обиженный жестоко...)
Эпиграмма (Мальчишка Фебу...)
Эпиграмма (Седой Свистов!..)
Эпиграмма (Там, где древний...)
«Я вас любил...»
Стихотворения 1830 г.
Бесы
«В начале жизни школу помню я...»
«В часы забав иль праздной скуки...»
Герой
«Глухой глухого звал к суду...»
«Два чувства дивно близки нам...»
Дельвигу
«Для берегов отчизны дальной...»
Заклинание
К вельможе
К переводу Илиады
«Когда в объятия мои...»
«Когда порой воспоминанье...»
«Когда так нежно, так сердечно...»
Мадонна
Моя родословная
На Булгарина
На перевод Илиады
«Надо мной в лазури ясной...»
«Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем...»
Новоселье
Ответ
Ответ анониму
Отрок
Отрывок
Паж или Пятнадцатый год
«Полюбуйтесь же вы, дети...»
Поэту
«Пред испанкой благородной...»
Прощание
Рифма
«Румяный критик мой...»
Сонет (Суровый Дант...)
«Стамбул гяуры нынче славят...»
Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы
Труд
Царскосельская статуя
Циклоп
Цыганы
«Что в имени тебе моем?..»
«Шумит кустарник... На утес...»
Элегия (Безумных лет угасшее веселье...)
«Я здесь, Инезилья...»
Стихотворения 1831 г.
Бородинская годовщина
Из записки к А.О. Россет
Из письма к Вяземскому
Клеветникам России
«Перед гробницею святой...»
«Так старый хрыч, цыган Илья...»
«Ты просвещением свой разум осветил...»
«Чем чаще празднует лицей...»
Эхо
Стихотворения 1832 г.
«Бог веселый винограда...»
В альбом (Гонимый рока самовластьем...)
В альбом (Долго сих листов заветных...)
В альбом А.О. Смирновой
В альбом княжны А.Д. Абамалек
Гнедичу
«И дале мы пошли...»
Из Афенея
К...(Нет, нет, не должен я, не смею...)
Красавица
Стихотворения 1833 г.
Будрыс и его сыновья
«В голубом небесном поле...»
«В поле чистом серебрится...»
Вино (Ион Хиосский)
«Воды глубокие...»
Воевода
Гусар
«Зачем я ею очарован?..»
«Когда б не смутное влеченье...»
«Колокольчики звенят...»
«Не дай мне бог сойти с ума...»
Осень (отрывок)
Плетневу (Ты хочешь...)
«Сват Иван, как пить мы станем...»
«Французских рифмачей суровый судия...»
«Царей потомок Меценат...»
«Царь увидел пред собою...»
«Чу, пушки грянули!..»
«Юноша! скромно пируй...»
Стихотворения 1834 г.
«Везувий зев открыл...»
«Он между нами жил...»
«Пора, мой друг, пора!..»
«Стою печален на кладбище...»
«Я возмужал среди печальных бурь...»
Стихотворения 1835 г.
«В мои осенние досуги...»
«Вновь я посетил...»
«Вы за "Онегина" советуете, други...»
«Если ехать вам случится...»
«К кастрату раз пришел скрыпач...»
«Когда владыка ассирийский...»
«Кто из богов мне возвратил...»
«Менко Вуич грамоту пишет...»
На выздоровление Лукулла
На Дондукова-Корсакова
«На Испанию родную...»
«На это скажут мне с улыбкою неверной...»
«Не видала ль, девица...»
«О бедность! затвердил я наконец...»
Ода LVII
Пир Петра Первого
Плетневу (Ты мне советуешь...)
Подражание арабскому
Полководец
Странник
Туча
«Что белеется на горе зеленой?..»
«Юношу, горько рыдая...»
«Я думал, сердце позабыло...»
Стихотворения 1836 г.
«Альфонс садится на коня...»
«Была пора: наш праздник молодой...»
Д.В. Давыдову (Тебе певцу...)
«Забыв и рощу и свободу...»
Из письма к Яковлеву
Кн. Козловскому
«Когда за городом, задумчив, я брожу...»
Мирская власть
На статую играющего в бабки
На статую играющего в свайку
«Напрасно я бегу к сионским высотам...»
«О нет, мне жизнь не надоела...»
«От западных морей...»
«От меня вечор Леила...»
«Отцы пустынники и жены непорочны...»
Подражание итальянскому
Родословная моего героя
Художнику
Царь Никита и сорок его дочерей
«Я памятник себе воздвиг нерукотворный...»
«Я пережил свои желанья...»
Стихотворения 1928 г.
Воспоминание (Когда для смертного...)

Александр Пушкин

Метель

     Кони мчатся по буграм,
     Топчут снег глубокой...
     Вот в сторонке божий храм
     Виден одинокой.

     . . . . . . .Вдруг метелица кругом;
     Снег валит клоками;
     Черный вран, свистя крылом,
     Вьется над санями;
     Вещий стон гласит печаль!
     Кони торопливы
     Чутко смотрят в темну даль,
     Воздымая гривы...

     Жуковский.


     В конце 1811 года, в эпоху нам  достопамятную,  жил  в  своем  поместье
Ненарадове добрый  Гаврила  Гаврилович  Р**.  Он  славился  во  всей  округе
гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему  поесть,  попить,
поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а  некоторые  для  того,  чтоб
поглядеть   на   дочку   их,   Марью   Гавриловну,   стройную,   бледную   и
семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее
за себя или за сыновей.
     Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и, следственно,
была влюблена.  Предмет,  избранный  ею,  был  бедный  армейский  прапорщик,
находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой
человек пылал равною  страстию  и  что  родители  его  любезной,  заметя  их
взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали  хуже,
нежели отставного заседателя.
     Наши любовники были в переписке,  и  всякий  день  видались  наедине  в
сосновой роще или у старой часовни. Там они  клялися  друг  другу  в  вечной
любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь  и
разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего
рассуждения: если мы друг  без  друга  дышать  не  можем,  а  воля  жестоких
родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет  обойтись
без нее? Разумеется,  что  эта  счастливая  мысль  пришла  сперва  в  голову
молодому человеку и что она  весьма  понравилась  романическому  воображению
Марьи Гавриловны.
     Наступила зима и прекратила их свидания;  но  переписка  сделалась  тем
живее.  Владимир  Николаевич  в  каждом  письме  умолял  ее  предаться  ему,
венчаться тайно, скрываться  несколько  времени,  броситься  потом  к  ногам
родителей, которые, конечно, будут тронуты наконец героическим  постоянством
и несчастием любовников и  скажут  им  непременно:  "Дети!  придите  в  наши
объятия".
     Марья  Гавриловна  долго  колебалась;  множество  планов  побега   было
отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна  была  не
ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли.  Девушка  ее
была в заговоре; обе они должны были выйти в сад через  заднее  крыльцо,  за
садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова
в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
     Накануне решительного дня Марья  Гавриловна  не  спала  всю  ночь;  она
укладывалась, увязывала белье и платье,  написала  длинное  письмо  к  одной
чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она  прощалась
с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой  проступок  неодолимою
силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою  жизни  почтет  она
ту, когда позволено будет ей  броситься  к  ногам  дражайших  ее  родителей.
Запечатав оба письма тульской  печаткою,  на  которой  изображены  были  два
пылающие сердца с приличной надписью, она бросилась на постель  перед  самым
рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То
казалось ей, что в самую  минуту,  как  она  садилась  в  сани,  чтоб  ехать
венчаться, отец ее останавливал ее, с  мучительной  быстротою  тащил  ее  по
снегу и бросал в темное, бездонное подземелие... и она  летела  стремглав  с
неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на  траве,
бледного,  окровавленного.  Он,  умирая,  молил  ее  пронзительным   голосом
поспешить с ним обвенчаться...  другие  безобразные,  бессмысленные  видения
неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее  обыкновенного
и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили  ее  беспокойство;  их
нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли
ты, Маша? - раздирали  ее  сердце.  Она  старалась  их  успокоить,  казаться
веселою, и не  могла.  Наступил  вечер.  Мысль,  что  уже  в  последний  раз
провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее  сердце.  Она  была
чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со  всеми  предметами,  ее
окружавшими.
     Подали ужинать; сердце ее сильно забилось.  Дрожащим  голосом  объявила
она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они  ее
поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед  в
свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка  уговаривала
ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была
навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую  жизнь...
На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось  ей
угрозой и печальным. предзнаменованием. Скоро в доме все утихло  и  заснуло.
Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла  в  руки  шкатулку  свою  и
вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они  сошли  в  сад.
Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить  молодую
преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани  дожидались  их.
Лошади, прозябнув, не стояли на  месте;  кучер  Владимира  расхаживал  перед
оглоблями, удерживая ретивых. Он помог  барышне  и  ее  девушке  усесться  и
уложить узлы и шкатулку, взял вожжи,  и  лошади  полетели.  Поручив  барышню
попечению судьбы и искусству Терешки кучера,  обратимся  к  молодому  нашему
любовнику.
     Целый день  Владимир  был  в  разъезде.  Утром  был  он  у  жадринского
священника; насилу с ним уговорился; потом поехал  искать  свидетелей  между
соседними помещиками. Первый,  к  кому  явился  он,  отставной  сорокалетний
корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял  он,  напоминало
ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него
отобедать и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не  станет.  В
самом деле, тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и  сын
капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно  поступивший  в  уланы.
Они  не  только  приняли  предложение  Владимира,  но  даже  клялись  ему  в
готовности жертвовать для него жизнию.  Владимир  обнял  их  с  восторгом  и
поехал домой приготовляться.
     Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово
с своею тройкою и с подробным,  обстоятельным  наказом,  а  для  себя  велел
заложить маленькие сани в одну  лошадь,  и  один  без  кучера  отправился  в
Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога
была ему знакома, а езды всего двадцать минут.
     Но едва Владимир выехал  за  околицу  в  поле,  как  поднялся  ветер  и
сделалась такая метель, что он ничего  не  взвидел.  В  одну  минуту  дорогу
занесло; окрестность исчезла во мгле мутной  и  желтоватой,  сквозь  которую
летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и
напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу  и  поминутно
то  взъезжала  на  сугроб,  то   проваливалась   в   яму;   сани   поминутно
опрокидывались. Владимир старался только не потерять настоящего направления.
Но ему казалось, что уже прошло более получаса,  а  он  не  доезжал  еще  до
Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощи  все  было  не  видать.
Владимир ехал полем, пересеченным глубокими  оврагами.  Метель  не  утихала,
небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился  градом,
несмотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.
     Наконец он увидел, что едет не  в  ту  сторону.  Владимир  остановился:
начал думать, припоминать, соображать - и уверился, что  должно  было  взять
ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он
в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал,  ехал,  а  полю  не
было конца. Все сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались,  поминутно
он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.
     Наконец в  стороне  что-то  стало  чернеть.  Владимир  поворотил  туда.
Приближаясь, увидел он рощу. Слава  богу,  подумал  он,  теперь  близко.  Он
поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую  дорогу  или  объехать
рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за  нею.  Скоро  нашел  он  дорогу  и
въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер  не  мог  тут  свирепствовать;
дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
     Но он ехал, ехал, а  Жадрина  было  не  видать;  роще  не  было  конца.
Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние  овладело
им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью,  но  скоро  стало
приставать и через  четверть  часа  пошло  шагом,  несмотря  на  все  усилия
несчастного Владимира.
     Мало-помалу деревья начали редеть, и Владимир выехал из  лесу;  Жадрина
было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его;
он поехал  наудачу.  Погода  утихла,  тучи  расходились,  перед  ним  лежала
равнина, устланная белым волнистым  ковром.  Ночь  была  довольно  ясна.  Он
увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти  дворов.  Владимир
поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал
стучаться. Через несколько  минут  деревянный  ставень  поднялся,  и  старик
высунул свою  седую  бороду.  "Что  те  надо?"  -  "Далеко  ли  Жадрино?"  -
"Жадрино-то далеко ли?" - "Да, да! Далеко ли?" -  "Недалече;  верст  десяток
будет". При сем ответе Владимир схватил себя за волосы и  остался  недвижим,
как человек, приговоренный к смерти.
     "А отколе ты?"- продолжал старик. Владимир не  имел  духа  отвечать  на
вопросы. "Можешь ли ты, старик, -  сказал  он,  -  достать  мне  лошадей  до
Жадрина?" - "Каки у нас лошади", - отвечал мужик. "Да не могу ли взять  хоть
проводника? Я заплачу, сколько  ему  будет  угодно".  -  "Постой,  -  сказал
старик, опуская ставень, - я те сына вышлю; он те проводит".  Владимир  стал
дожидаться. Не прошло минуты, он опять начал  стучаться.  Ставень  поднялся,
борода показалась. "Что те надо?" - "Что  ж  твой  сын?"  -  "Сейчас  выдет,
обувается. Али ты прозяб? взойди погреться". -  "Благодарю,  высылай  скорее
сына".
     Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною и пошел вперед, то  указывая,
то отыскивая  дорогу,  занесенную  снеговыми  сугробами.  "Который  час?"  -
спросил его Владимир. "Да уж скоро  рассвенет",  -  отвечал  молодой  мужик.
Владимир не говорил уже ни слова.
     Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина.  Церковь  была
заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал  на  двор  к  священнику.  На
дворе тройки его не было. Какое известие ожидало его!
     Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим,  что-то  у
них делается.
     А ничего.
     Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в  колпаке  и
байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате.  Подали  самовар,  и
Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от  Марьи  Гавриловны,  каково  ее
здоровье и как она почивала.  Девчонка  воротилась,  объявляя,  что  барышня
почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче и что она-де  сейчас  придет  в
гостиную. В  самом  деле,  дверь  отворилась,  и  Марья  Гавриловна  подошла
здороваться с папенькой и с маменькой.
     "Что  твоя  голова,  Маша?"  -  спросил  Гаврила  Гаврилович.   "Лучше,
папенька", - отвечала Маша. "Ты, верно, Маша, вчерась  угорела",  -  сказала
Прасковья Петровна. "Может быть, маменька", - отвечала Маша.
     День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город  за
лекарем. Он приехал к вечеру и нашел  больную  в  бреду.  Открылась  сильная
горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.
     Никто в доме не знал  о  предположенном  побеге.  Письма,  накануне  ею
написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь
гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленький  улан
были скромны, и недаром. Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал,
даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более,  чем  полудюжиною
заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама  в  беспрестанном  бреду  высказывала
свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать,  не
отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что  дочь  ее  была
смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что,  вероятно,  любовь  была
причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями,
и наконец единогласно  все  решили,  что  видно  такова  была  судьба  Марьи
Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что  жить
не с богатством, а с человеком,  и  тому  подобное.  Нравственные  поговорки
бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя  мало  что  можем
выдумать себе в оправдание.
     Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в
доме Гаврилы Гавриловича. Он  был  напуган  обыкновенным  приемом.  Положили
послать за ним и объявить ему неожиданное  счастие:  согласие  на  брак.  Но
каково  было  изумление  ненарадовских  помещиков,  когда  в  ответ  на   их
приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что
нога его не будет никогда в их доме,  и  просил  забыть  о  несчастном,  для
которого смерть остается единою надеждою. Через несколько дней  узнали  они,
что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.
     Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она  никогда  не
упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его  в  числе
отличившихся и тяжело  раненных  под  Бородиным,  она  упала  в  обморок,  и
боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако,  слава  богу,  обморок  не
имел последствия.
     Другая печаль ее посетила:  Гаврила  Гаврилович  скончался,  оставя  ее
наследницей всего  имения.  Но  наследство  не  утешало  ее;  она  разделяла
искренно горесть  бедной  Прасковьи  Петровны,  клялась  никогда  с  нею  не
расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных  воспоминаний,  и
поехали жить в ***ское поместье.
     Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому  не
подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе  друга;
Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал:
он умер  в  Москве,  накануне  вступления  французов.  Память  его  казалась
священною для  Маши;  по  крайней  мере  она  берегла  все,  что  могло  его
напомнить: книги, им некогда прочитанные, его  рисунки,  ноты  и  стихи,  им
переписанные для нее. Соседи, узнав обо всем, дивились ее  постоянству  и  с
любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец  восторжествовать  над
печальной верностию этой девственной Артемизы.
     Между тем война со славою была кончена. Полки наши  возвращались  из-за
границы. Народ бежал им навстречу. Музыка  играла  завоеванные  песни:  Vive
Henri-Quatre {1}, тирольские вальсы и арии из Жоконда.  Офицеры,  ушедшие  в
поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе,  обвешанные
крестами. Солдаты весело разговаривали между  собою,  вмешивая  поминутно  в
речь  немецкие  и  французские  слова.  Время  незабвенное!  Время  славы  и
восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество!  Как  сладки
были слезы свидания! С  каким  единодушием  мы  соединяли  чувства  народной
гордости и любви к государю! А для него какая была минута!
     Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность
их исчезла. Восторг их был истинно упоителен, когда,  встречая  победителей,
кричали они: ура! И в воздух чепчики бросали.
     Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине  обязан  он
был лучшей, драгоценнейшей наградою?..
     В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в*** губернии
и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но  в  уездах  и
деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих  местах
офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо  было
в его соседстве.
     Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна  все
по-прежнему окружена была искателями. Но все должны  были  отступить,  когда
явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице и
с интересной бледностию, как  говорили  тамошние  барышни.  Ему  было  около
двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в  свои  поместья,  находившиеся  по
соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При
нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с
ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы: Se amor non e; che
dune?.. {2}
     Бурмин был в самом деле очень милый молодой человек. Он имел именно тот
ум, который  нравится  женщинам:  ум  приличия  и  наблюдения,  безо  всяких
притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей  Гавриловной  было
просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры  его
так за нею и следовали. Он  казался  нрава  тихого  и  скромного,  но  молва
уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во  мнении
Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы  вообще)  с  удовольствием
извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.
     Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более
интересной бледности, более  перевязанной  руки)  молчание  молодого  гусара
более всего подстрекало ее  любопытство  и  воображение.  Она  не  могла  не
сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно, и он, с своим умом
и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: каким  же  образом  до
сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхала  его  признания?  Что
удерживало его?  робость,  неразлучная  с  истинною  любовию,  гордость  или
кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою.  Подумав  хорошенько,
она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить
его большею внимательностию и, смотря по  обстоятельствам,  даже  нежностию.
Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала  минуты
романического объяснения. Тайна, какого роду ни  была  бы,  всегда  тягостна
женскому сердцу. Ее военные действия имели желаемый успех: по  крайней  мере
Бурмин  впал  в  такую  задумчивость  и  черные  глаза  его  с  таким  огнем
останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута,  казалось,  уже
близка. Соседи говорили о свадьбе,  как  о  деле  уже  конченном,  а  добрая
Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее  наконец  нашла  себе  достойного
жениха.
     Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая  гранпасьянс,  как
Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. "Она в саду,
- отвечала старушка, - подите к ней, а я вас  буду  здесь  ожидать".  Бурмин
пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
     Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках  и  в
белом  платье,  настоящей  героинею  романа.  После  первых  вопросов  Марья
Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая  таким  образом
взаимное замешательство, от которого  можно  было  избавиться  разве  только
незапным и  решительным  объяснением.  Так  и  случилось:  Бурмин,  чувствуя
затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случая  открыть
ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу
и потупила глаза в знак согласия.
     "Я вас люблю, - сказал  Бурмин,  -  я  вас  люблю  страстно..."  (Марья
Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже.) "Я поступил неосторожно,
предаваясь милой привычке,  привычке  видеть  и  слышать  вас  ежедневно..."
(Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux {3}.) "Теперь уже поздно
противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный  образ
отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне  еще  остается  исполнить
тяжелую обязанность,  открыть  вам  ужасную  тайну  и  положить  между  нами
непреодолимую преграду..." - "Она всегда существовала, - прервала с живостию
Марья Гавриловна, - я никогда не могла  быть  вашею  женою..."  -  "Знаю,  -
отвечал он ей тихо, - знаю, что некогда вы любили,  но  смерть  и  три  года
сетований... Добрая, милая  Марья  Гавриловна!  не  старайтесь  лишить  меня
последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие,  если
бы... молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую,
что вы были бы моею, но - я несчастнейшее создание... я женат!"
     Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.
     - Я женат, - продолжал Бурмин, - я женат уже четвертый год и  не  знаю,
кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!
     - Что вы говорите? - воскликнула Марья Гавриловна, - как  это  странно!
Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость.
     - В начале 1812 года, -  сказал  Бурмин,  -  я  спешил  в  Вильну,  где
находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел  было
поскорее  закладывать  лошадей,  как  вдруг  поднялась  ужасная  метель,   и
смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное
беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и  толкал.  Между  тем
метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать  и  поехал  в
самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что  должно  было  сократить  нам
путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал  мимо  того  места,
где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в  незнакомой  стороне.
Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда. Мы приехали в  деревню;
в деревянной церкви был огонь. Церковь  была  отворена,  за  оградой  стояло
несколько саней; по паперти ходили люди. "Сюда! сюда!" - закричало несколько
голосов. Я велел ямщику подъехать. "Помилуй, где ты замешкался? - сказал мне
кто-то, - невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать
назад. Выходи же скорее". Я молча выпрыгнул из  саней  и  вошел  в  церковь,
слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном
углу церкви; другая терла ей виски. "Слава богу, - сказала эта, - насилу  вы
приехали. Чуть было вы барышню не уморили". Старый священник подошел ко  мне
с вопросом: "Прикажете  начинать?"  -  "Начинайте,  начинайте,  батюшка",  -
отвечал  я  рассеянно.  Девушку  подняли.  Она  показалась  мне   недурна...
Непонятная, непростительная ветреность... я стал  подле  нее  перед  налоем;
священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту  и  заняты
были только ею. Нас  обвенчали.  "Поцелуйтесь",  -  сказали  нам.  Жена  моя
обратила ко мне бледное  свое  лицо.  Я  хотел  было  ее  поцеловать...  Она
вскрикнула: "Ай, не он! не он!" - и упала без памяти. Свидетели устремили на
меня  испуганные  глаза.  Я  повернулся,  вышел  из  церкви   безо   всякого
препятствия, бросился в кибитку и закричал: "Пошел!"
     - Боже мой! - закричала  Марья  Гавриловна,  -  и  вы  не  знаете,  что
сделалось с бедной вашею женою?
     - Не знаю, - отвечал Бурмин, -  не  знаю,  как  зовут  деревню,  где  я
венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало  полагал
важности в преступной  моей  проказе,  что,  отъехав  от  церкви,  заснул  и
проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда
со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой
подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена.
     - Боже мой, боже мой! - сказала Марья Гавриловна, схватив его  руку,  -
так это были вы! И вы не узнаете меня?
     Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...

Самые популярные произведения:

Метель
Барышня-крестьянка
«Поедем, я готов; куда бы вы, друзья...»
«Всем красны боярские конюшни...»




Я памятник себе воздвиг нерукотворный... 00:00